Протоколы матчей   

Гостевая книга
Чекьюзер книги
Здравствуйте, !

Фотография:

Ник:



Ctrl+Enter

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  



АОТ

Ерлан 11271
"Кто-нибудь знает, что в Госархиве Украины есть по турнирам 2-й лиги УССР и за какие года реально можно найти."

Информация от одного известного статистика с Украины:
"Протоколов нет за 70-75 гг, 80 и 83 (частично) и по 80-83 гг по Николаеву (пропали с судебными
делами)."


11275   2014-01-13 22:32:42



40%

В.В.С. 11273
Пришлите мне ПЛЗ:
procentych@mail.ru


11274   2014-01-13 22:32:42



В.В.С.

Перебирал фотки и обнаружил буклет фотографий "Динамо" Москвы, выпущенного в 1977 году. Всего 18 фотографий. Как поступить не знаю, чтобы они попали сюда?


11273   2014-01-13 22:32:42



патриот

Почему-то в википедии ,в перечне победителей Первой лиги СССР, написано по 1961 году всего 3 лауреата вместо четырёх(хотя и дана сноска).
Крылья советов(Куйбышев)-победитель Зоны РСФСР.
Черноморец(Одесса)-победитель Зоны Украины.
А вот в Зоне союзных республик указано победителем только кутаисское Торпедо.
На самом же деле в этой Зоне союзных республик, было 2 победителя двух зон(сорри за тавтологию)- кутаисцы и Локомотив(Тбилиси),а финал меж ними не проводился.Потом они играли сразу в ПЕРЕХОДНОМ ТУРНИРЕ с примкнувшим к ним таллинским Калевом(худшей командой вышки-1961). И в этом-то переходном турнире как раз и победили кутаисцы.
Но переходный турнир-отдельная песня,и к первой лиге отношения не имеет( подобный переходный турнир был в 1985 и 1993 например). На основании этого победителями первой лиги-1961,наряду с Крыльми,Черноморцем,кутаисцами следует считать и Локомотив(Тбилиси).


11272   2014-01-13 22:32:42



Ерлан

Кто-нибудь знает, что в Госархиве Украины есть по турнирам 2-й лиги УССР и за какие года реально можно найти.


11271   2014-01-13 22:32:42



Неконончук

vladsh 11259
Вы уточняйте по каким зонам 2 лиги. А то люди подумают, что у Вас ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВСЁ, даже Украина 1971-1975.


11270   2014-01-13 22:32:42



Ник

А! Забей.
Ну или вступай в секту.
50 рэ на посмотреть. Потом дороже.

Тут один чувак целое поколение размагничивает.
Так что - экокономь наше время - давай сразу в секту.

О, это чувство игры в мяч в череду неудач.



11269   2014-01-13 22:32:42



Александр Иванов

Выкладывал на гостевой статистику матчей Кубка СССР 1981 касаемо Тольятти - по протоколам. Этой статистики на сайте в общих протоколах нет. По Кубку СССР 1965-67,68 (аннулирован) - вывели не совсем точно. Так чем-же еще помочь, уважаемым взрослым грамотным мужикам?


11268   2014-01-13 22:32:42



Владимир

Хотел спросить - не поделится ли кто информацией об игроке Красной Зари, сборных Ленинграда, РСФСР и СССР левом инсайде Федоре Аксенове. Особенно мало информации по периоду с 1933 года. У Лукосяка о нем всего несколько строк.


11267   2014-01-13 22:32:42



Кошан

докладываю: он ездил в центр и на коньках катался

а по теме - другим и не занимается


11266   2014-01-13 22:32:42



Ник

Как говорится, этими руками да яковлевых рабов бы выбрить.

А так - затея отличная. Присоединяюсь.
Чо Кошан? Где Кошан? Кошан где?!


11265   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

MikeK99 11263
Ну вот, нас уже четверо (пока)!


11264   2014-01-13 22:32:42



MikeK99

Андрей Б. 11262

Ну... конечно присоединяюсь. Только давайте как-то без пафоса. Завершим это шуткой: "А кто будет жухать, то получит по морде. По наглой рыжей морде!"


11263   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

Ерлан 11261
Спасибо, ничего другого и не ожидал.
Стараюсь (если ко мне обращаются) всем чем-то помочь. Не обижайтесь, если что-то "умалчиваю" или сразу не отвечаю. Работа и семья всё-таки на первом месте.


11262   2014-01-13 22:32:42



Ерлан

Присоединяюсь к Андрею. Впереди еще море непаханой целины...


11261   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

Давайте прислушаемся к В.Шкробышеву, а? Ведь эту махину одному никак не поднять! Даже если кто-то работает "только по своей команде". Только вместе, сообща.


11260   2014-01-13 22:32:42



vladsh

Уважаемые взрослые грамотные мужики!
Хватит писать всяческую чушь и терять время. Сайт статистический, давайте займёмся делом-- статистикой, на это жизни не хватит

Желающие помочь в поиске информации по классу"Б" 1950-1970 пишите по адресу:
vladimir-shkrobyshev@yandex.ru

Взамен имеющаяся у меня протокольная информация
1952-55, 1957-1960, 1962-1965, 1968, 1970

То же относится и ко второй лиге 1970-1991
Есть информация по 1970-71, 1973-1991

Владимир Шкробышев, г.Иваново


11259   2014-01-13 22:32:42



Ник

Тут я даже не знаю, с какой стороны ставить смайл.
Ну, попробуем так:

50$50$50$50$ ) 50$50$50$50$

Хе-х, смотри-ка: почти фотопортрет.


11258   2014-01-13 22:32:42



Кошан

про рубли это лишнее, скорее даже подколоть/оскорбить захотелось?

между тем, у нас 300 страниц, фото 80% игроков, реестр матчей, обложка твердая.
просто попали с ней в момент, когда и клубу было плохо, и кризис в стране только прошел. Слава, что вообще вышла. Реализацией не занимался и не занимаюсь.
Может там гордиться и нечем, но поставить в ряд большинством озвученных рядом - я бы поставил :)


11257   2014-01-13 22:32:42



Ник

Ну и зря.

А с другой стороны - почему зря?
+ 50 рублей к самооценке г-на Кошана.

Рад за него.


11256   2014-01-13 22:32:42



Mylnicoff

К упомянутым могу добавить как минимум Курган и "Историю кубанского футбола".


11255   2014-01-13 22:32:42



Кошан

Начали тут перечислять регионы и как то однобоко

Вон Рязань (Гаврилов) еще когда выступила
потом Тамбов
Орел вот
Иваново было самиздатом
Мы Костромой отметились в 2010 году
В Вологде был 1й том ,а потом клуб потерял проф.статус
Иртыш Омск
Смоленск издан (отдельно Искра, отдельно Кристалл)
Ставрополь - две конкурирующие фирмы
Воронеж
Ростов (весьма куце, надо признать)

и это именно книги (то, что по памяти вспомнил), толстые такие (просто фото и текст типа Ижевска тут не указаны)


11254   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

Ник 11252

А то! Трепещите, ничтожные! Сам Один (Аллах, Кришна и т.д.) почтил вас присутствием!!!


11253   2014-01-13 22:32:42



Ник

За двойной дефис вместо тире - ей-богу, убивал бы за ноги об угол.

А так - хорошо.
Страшно подумать, какого масштаба личности находят время писать в эту скромную гостевую.


11252   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

Достоевский 11249

Согласен, согласен. Но где здесь идиоты?


11251   2014-01-13 22:32:42



MikeK99

Достоевский 11249

Классика - лучше, но "идиоты" - чаще.


11250   2014-01-13 22:32:42



Достоевский

Лучше читать классику, чем пару идиотов.


11249   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

Достоевский 11247
Мужчина! А смысл в этом "мартышкином труде" есть? Или лишь бы "поднасрать"?


11248   2014-01-13 22:32:42



Достоевский

III
Генерал, Иван Федорович Епанчин, стоял посреди своего кабинета и с чрезвычайным любопытством смотрел на входящего князя, даже шагнул к нему два шага. Князь подошел и отрекомендовался.
-- Так-с, -- отвечал генерал, -- чем же могу служить?
-- Дела неотлагательного я никакого не имею; цель моя была просто познакомиться с вами. Не желал бы беспокоить, так как я не знаю ни вашего дня, ни ваших распоряжений... Но я только что сам из вагона... приехал из Швейцарии...
Генерал чуть-чуть было усмехнулся, но подумал и приостановился; потом еще подумал, прищурился, оглядел еще раз своего гостя с ног до головы, затем быстро указал ему стул, сам сел несколько наискось и в нетерпеливом ожидании повернулся к князю. Ганя стоял в углу кабинета, у бюро, и разбирал бумаги.
-- Для знакомств вообще я мало времени имею, -- сказал генерал, -- но так как вы, конечно, имеете свою цель, то...
-- Я так и предчувствовал, -- перебил князь, -- что вы непременно увидите в посещении моем какую-нибудь особенную цель. Но, ей-богу, кроме удовольствия познакомиться, у меня нет никакой частной цели.
-- Удовольствие, конечно, и для меня чрезвычайное, но не всё же забавы, иногда, знаете, случаются и дела...
Притом же я никак не могу до сих пор разглядеть между нами общего... так сказать, причины...
-- Причины нет, бесспорно, и общего, конечно, мало. Потому что если я князь Мышкин и ваша супруга из нашего рода, то это, разумеется, не причина. Я это очень понимаю. Но, однако ж, весь-то мой повод в этом только и заключается. Я года четыре в России не был, с лишком; да и что я выехал: почти не в своем уме! И тогда ничего не знал, а теперь еще пуще. В людях хороших нуждаюсь; даже вот и дело одно имею и не знаю, куда сунуться. Еще в Берлине подумал: "Это почти родственники, начну с них; может быть, мы друг другу и пригодимся, они мне, я им, -- если они люди хорошие". А я слышал, что вы люди хорошие.
-- Очень благодарен-с, -- удивлялся генерал, -- позвольте узнать, где остановились?
-- Я еще нигде не остановился.
-- Значит, прямо из вагона ко мне? И... с поклажей?
-- Да со мной поклажи всего один маленький узелок с бельем, и больше ничего; я его в руке обыкновенно несу. Я номер успею и вечером занять.
-- Так вы всё еще имеете намерение номер занять?
-- О да, конечно.
-- Судя по вашим словам, я было подумал, что вы уж так прямо ко мне.
-- Это могло быть, но не иначе как по вашему приглашению. Я же, признаюсь, не остался бы и по приглашению, не почему-либо, а так... по характеру.
-- Ну, стало быть, и кстати, что я вас не пригласил и не приглашаю. Позвольте еще, князь, чтоб уж разом всё разъяснить: так как вот мы сейчас договорились, что насчет родственности между нами и слова не может быть, -- хотя мне, разумеется, весьма было бы лестно, -- то, стало быть...
-- То, стало быть, вставать и уходить? -- приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. -- И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но так я и думал, что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло. Что ж, может быть, оно так и надо... Да и тогда мне тоже на письмо не ответили... Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.
Взгляд князя был до того ласков в эту минуту, а улыбка его до того без всякого оттенка хотя бы какого-нибудь затаенного неприязненного ощущения, что генерал вдруг остановился и как-то вдруг другим образом посмотрел на своего гостя; вся перемена взгляда совершилась в одно мгновение.
-- А знаете, князь, -- сказал он совсем почти другим голосом, -- ведь я вас все-таки не знаю, да и Елизавета Прокофьевна, может быть, захочет посмотреть на однофамильца... Подождите, если у вас время терпит.
-- О, у меня время терпит; у меня время совершенно мое (и князь тотчас же поставил свою мягкую, кругло-полую шляпу на стол). Я, признаюсь, так и рассчитывал, что, может быть, Елизавета Прокофьевна вспомнит, что я ей писал. Давеча ваш слуга, когда я у вас там дожидался, подозревал, что я на бедность пришел к вам просить; я это заметил, а у вас, должно быть, на этот счет строгие инструкции; но я, право, не за этим, а, право, для того только, чтобы с людьми сойтись. Вот только думаю немного, что я вам помешал, и это меня беспокоит.
-- Вот что, князь, -- сказал генерал с веселою улыбкой, -- если вы в самом деле такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно будет познакомиться; только видите, я человек занятой, и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к его сиятельству, а потом на службу, так и выходит, что я хоть и рад людям... хорошим то есть... но... Впрочем, я так убежден, что вы превосходно воспитаны, что... А сколько вам лет, князь?
-- Двадцать шесть.
-- Ух! А я думал, гораздо меньше.
-- Да, говорят, у меня лицо моложавое. А не мешать вам я научусь и скоро пойму, потому что сам очень не люблю мешать... И, наконец, мне кажется, мы такие розные люди на вид... по многим обстоятельствам, что у нас, пожалуй, и не может быть много точек общих, но, знаете, я в эту последнюю идею сам не верю, потому очень часто только так кажется, что нет точек общих, а они очень есть... это от лености людской происходит, что люди так промеж собой на глаз сортируются и ничего не могут найти... А впрочем, я, может быть, скучно начал? Вы, как будто...
-- Два слова-с: имеете вы хотя бы некоторое состояние? Или, может быть, какие-нибудь занятия намерены предпринять? Извините, что я так...
-- Помилуйте, я ваш вопрос очень ценю и понимаю. Никакого состояния покамест я не имею и никаких занятий, тоже покамест, а надо бы-с. А деньги теперь у меня были чужие, мне дал Шнейдер, мой профессор, у которого я лечился и учился в Швейцарии, на дорогу, и дал ровно вплоть, так что теперь, например, у меня всего денег несколько копеек осталось. Дело у меня, правда, есть одно, и я нуждаюсь в совете, но...
-- Скажите, чем же вы намереваетесь покамест прожить и какие были ваши намерения? -- перебил генерал.
-- Трудиться как-нибудь хотел.
-- О, да вы философ; а впрочем... знаете за собой таланты, способности, хотя бы некоторые, то есть из тех, которые насущный хлеб дают? Извините опять...
-- О, не извиняйтесь. Нет-с, я думаю, что не имею ни талантов, ни особых способностей; даже напротив, потому что я больной человек и правильно не учился. Что же касается до хлеба, то мне кажется...
Генерал опять перебил и опять стал расспрашивать. Князь снова рассказал всё, что было уже рассказано. Оказалось, что генерал слышал о покойном Павлищеве и даже знавал лично. Почему Павлищев интересовался его воспитанием, князь и сам не мог объяснить, -- впрочем, просто, может быть, по старой дружбе с покойным отцом его. Остался князь после родителей еще малым ребенком, всю жизнь проживал и рос по деревням, так как и здоровье его требовало сельского воздуха. Павлищев доверил его каким-то старым помещицам, своим родственницам; для него нанималась сначала гувернантка, потом гувернер; он объявил, впрочем, что хотя и всё помнит, но мало может удовлетворительно объяснить, потому что во многом не давал себе отчета. Частые припадки его болезни сделали из него совсем почти идиота (князь так и сказал "идиота"). Он рассказал, наконец, что Павлищев встретился однажды в Берлине с профессором Шнейдером, швейцарцем, который занимается именно этими болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне Валлийском, лечит по своей методе холодною водой, гимнастикой, лечит и от идиотизма и от сумасшествия, при этом обучает и берется вообще за духовное развитие; что Павлищев отправил его к нему в Швейцарию лет назад около пяти, а сам два года тому назад умер, внезапно, не сделав распоряжений; что Шнейдер держал и долечивал его еще года два; что он его не вылечил, но очень много помог, и что, наконец, по его собственному желанию и по одному встретившемуся обстоятельству, отправил его теперь в Россию.
Генерал очень удивился.
-- И у вас в России никого, решительно никого? -- спросил он.
-- Теперь никого, но я надеюсь... притом я получил письмо...
-- По крайней мере, -- перебил генерал, не расслышав о письме, -- вы чему-нибудь обучались, и ваша болезнь не помешает вам занять какое-нибудь, например, нетрудное место, в какой-нибудь службе?
-- О, наверно не помешает. И насчет места я бы очень даже желал, потому что самому хочется посмотреть, к чему я способен. Учился же я все четыре года постоянно, хотя и не совсем правильно, а так, по особой его системе, и при этом очень много русских книг удалось прочесть.
-- Русских книг? Стало быть, грамоту знаете и писать без ошибок можете?
-- О, очень могу.
-- Прекрасно-с; а почерк?
-- А почерк превосходный. Вот в этом у меня, пожалуй, и талант; в этом я просто каллиграф. Дайте мне, я вам сейчас напишу что-нибудь для пробы, -- с жаром сказал князь.
-- Сделайте одолжение. И это даже надо... И люблю я эту вашу готовность, князь, вы очень, право, милы.
-- У вас же такие славные письменные принадлежности, и сколько у вас карандашей, сколько перьев, какая плотная, славная бумага... И какой славный у вас кабинет! Вот этот пейзаж я знаю; это вид швейцарский. Я уверен, что живописец с натуры писал, и я уверен, что это место я видел: это в кантоне Ури...
-- Очень может быть, хотя это и здесь куплено. Ганя, дайте князю бумагу; вот перья и бумага, вот на этот столик пожалуйте. Что это? -- обратился генерал к Гане, который тем временем вынул из своего портфеля и подал ему фотографический портрет большого формата, -- ба! Настасья Филипповна! Это сама, сама тебе прислала, сама? -- оживленно и с большим любопытством спрашивал он Ганю.
-- Сейчас, когда я был с поздравлением, дала. Я давно уже просил. Не знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я сам приехал с пустыми руками, без подарка, в такой день, -- прибавил Ганя, неприятно улыбаясь.
-- Ну нет, -- с убеждением перебил генерал, -- и какой, право, у тебя склад мыслей! Станет она намекать... да и не интересантка совсем. И притом, чем ты станешь дарить: ведь тут надо тысячи! Разве портретом? А что, кстати, не просила еще она у тебя портрета?
-- Нет, еще не просила; да, может быть, и никогда не попросит. Вы, Иван Федорович, помните, конечно, про сегодняшний вечер? Вы ведь из нарочито приглашенных.
-- Помню, помню, конечно, и буду. Еще бы, день рождения, двадцать пять лет! Гм... А знаешь, Ганя, я уж, так и быть, тебе открою, приготовься. Афанасию Ивановичу и мне она обещала, что сегодня у себя вечером скажет последнее слово: быть или не быть! Так смотри же, знай.
Ганя вдруг смутился, до того, что даже побледнел немного.
-- Она это наверно сказала? -- спросил он, и голос его как бы дрогнул.
-- Третьего дня слово дала. Мы так приставали оба, что вынудили. Только тебе просила до времени не передавать.
Генерал пристально рассматривал Ганю; смущение Гани ему видимо не нравилось.
-- Вспомните, Иван Федорович, -- сказал тревожливо и колеблясь Ганя, -- что ведь она дала мне полную свободу решенья до тех самых пор, пока не решит сама дела, да и тогда всё еще мое слово за мной...
-- Так разве ты... так разве ты... -- испугался вдруг генерал.
-- Я ничего.
-- Помилуй, что же ты с нами-то хочешь делать?
-- Я ведь не отказываюсь. Я, может быть, не так выразился...
-- Еще бы ты-то отказывался! -- с досадой проговорил генерал, не желая даже и сдерживать досады. -- Тут, брат, дело уж не в том, что ты не отказываешься, а дело в твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которою примешь ее слова... Что у тебя дома делается?
-- Да что дома? Дома всё состоит в моей воле, только отец, по обыкновению, дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с ним уж и не говорю, но, однако ж, в тисках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы дверь. Мать всё, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал наконец, что я господин своей судьбы и в доме желаю, чтобы меня... слушались. Сестре по крайней мере всё это отчеканил, при матери.
-- А я, брат, продолжаю не постигать, -- задумчиво заметил генерал, несколько вскинув плечами и немного расставив руки. -- Нина Александровна тоже намедни, вот когда приходила-то, помнишь? стонет и охает; "чего вы?" -- спрашиваю. Выходит, что им будто бы тут бесчестье. Какое же тут бесчестье, позвольте спросить? Кто в чем может Настасью Филипповну укорить или что-нибудь про нее указать? Неужели то, что она с Тоцким была? Но ведь это такой уже вздор, при известных обстоятельствах особенно! "Вы, говорит, не пустите ее к вашим дочерям?" Ну! Эвона! Ай да Нина Александровна! То есть как это не понимать, как это не понимать...
-- Своего положения? -- подсказал Ганя затруднившемуся генералу. -- Она понимает; вы на нее не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы в чужие дела не совались. И однако, до сих пор всё тем только у нас в доме и держится, что последнего слова еще не сказано, а гроза грянет. Если сегодня скажется последнее слово, стало быть, и всё скажется.
Князь слышал весь этот разговор, сидя в уголке за своею каллиграфскою пробой. Он кончил, подошел к столу и подал свой листок.
-- Так это Настасья Филипповна? -- промолвил он, внимательно и любопытно поглядев на портрет. -- Удивительно хороша! -- прибавил он тотчас же с жаром. На портрете была изображена действительно необыкновенной красоты женщина. Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и изящного фасона; волосы, по-видимому темно-русые, были убраны просто, по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может быть, и бледна... Ганя и генерал с изумлением посмотрели на князя...
-- Как, Настасья Филипповна! Разве вы уж знаете и Настасью Филипповну? -- спросил генерал.
-- Да; всего только сутки в России, а уж такую раскрасавицу знаю, -- ответил князь и тут же рассказал про свою встречу с Рогожиным и передал весь рассказ его.
-- Вот еще новости! -- опять затревожился генерал, чрезвычайно внимательно выслушавший рассказ, и пытливо поглядел на Ганю.
-- Вероятно, одно только безобразие, -- пробормотал тоже несколько замешавшийся Ганя, -- купеческий сынок гуляет: Я про него что-то уже слышал.
-- Да и я, брат, слышал, -- подхватил генерал. -- Тогда же, после серег, Настасья Филипповна весь анекдот пересказывала. Да ведь дело-то теперь уже другое. Тут, может быть, действительно миллион сидит и... страсть, безобразная страсть, положим, но все-таки страстью пахнет, а ведь известно, на что эти господа способны, во всем хмелю!.. Гм!.. Не вышло бы анекдота какого-нибудь! -- заключил генерал задумчиво.
-- Вы миллиона опасаетесь? -- осклабился Ганя.
-- А ты нет, конечно?
-- Как вам показалось, князь, -- обратился вдруг к нему Ганя, -- что это, серьезный какой-нибудь человек или только так, безобразник? Собственно ваше мнение?
В Гане что-то происходило особенное, когда он задавал этот вопрос. Точно новая и особенная какая-то идея загорелась у него в мозгу и нетерпеливо засверкала в глазах его. Генерал же, который искренно и простосердечно беспокоился, тоже покосился на князя, но как бы не ожидая много от его ответа.
-- Не знаю, как вам сказать, -- ответил князь, -- только мне показалось, что в нем много страсти, и даже какой-то больной страсти. Да он и сам еще совсем как будто больной. Очень может быть, что с первых же дней в Петербурге и опять сляжет, особенно если закутит.
-- Так? Вам так показалось? -- уцепился генерал за эту идею.
-- Да, показалось.
-- И, однако ж, этого рода анекдоты могут происходить и не в несколько дней, а еще до вечера, сегодня же, может, что-нибудь обернется, -- усмехнулся генералу Ганя.
-- Гм!.. Конечно... Пожалуй, а уж тогда всё дело в том, как у ней в голове мелькнет, -- сказал генерал.
-- А ведь вы знаете, какова она иногда?
-- То есть какова же? -- вскинулся опять генерал, достигший чрезвычайного расстройства. -- Послушай, Ганя, ты, пожалуйста, сегодня ей много не противоречь и постарайся этак, знаешь, быть... одним словом, быть по душе... Гм!.. Что ты так рот-то кривишь? Слушай, Гаврила Ардалионыч, кстати, очень даже кстати будет теперь сказать: из-за чего мы хлопочем? Понимаешь, что я относительно моей собственной выгоды, которая тут сидит, уже давно обеспечен; я так или иначе, а в свою пользу дело решу. Тоцкий решение свое принял непоколебимо, стало быть, и я совершенно уверен. И потому если я теперь желаю чего, так это единственно твоей пользы. Сам посуди; не доверяешь ты, что ли, мне? Притом же ты человек... человек... одним словом, человек умный, и я на тебя понадеялся... а это в настоящем случае, это... это...
-- Это главное, -- договорил Ганя, опять помогая затруднившемуся генералу и скорчив свои губы в ядовитейшую улыбку, которую уже не хотел скрывать. Он глядел своим воспаленным взглядом прямо в глаза генералу, как бы даже желая, чтобы тот прочел в его взгляде всю его мысль. Генерал побагровел и вспылил.
-- Ну да, ум главное! -- поддакнул он, резко смотря на Ганю. -- И смешной же ты человек, Гаврила Ардалионыч! Ты ведь точно рад, я замечаю, этому купчику, как выходу для себя. Да тут именно чрез ум надо бы с самого начала дойти; тут именно надо понять и... и поступить с обеих сторон честно и прямо, не то... предуведомить заранее, чтобы не компрометировать других, тем паче что и времени к тому было довольно, и даже еще и теперь его остается довольно (генерал значительно поднял брови), несмотря на то что остается всего только несколько часов... Ты понял? Понял? Хочешь ты или не хочешь, в самом деле? Если не хочешь, скажи, и -- милости просим. Никто вас, Гаврила Ардалионыч, не удерживает, никто насильно в капкан не тащит, если вы только видите тут капкан.
-- Я хочу, -- вполголоса, но твердо промолвил Ганя, потупил глаза и мрачно замолк.
Генерал был удовлетворен. Генерал погорячился, но уж видимо раскаивался, что далеко зашел. Он вдруг оборотился к князю, и, казалось, по лицу его вдруг прошла беспокойная мысль, что ведь князь был тут и всё-таки слышал. Но он мгновенно успокоился: при одном взгляде на князя можно было вполне успокоиться.
-- Ого! -- вскричал генерал, смотря на образчик каллиграфии, представленный князем, -- да ведь это пропись!
Да и пропись-то редкая! Посмотри-ка, Ганя, каков талант!
На толстом веленевом листе князь написал средневековым русским шрифтом фразу:
"Смиренный игумен Пафнутий руку приложил".
-- Вот это, -- разъяснял князь с чрезвычайным удовольствием и одушевлением, -- это собственная подпись игумена Пафнутия, со снимка четырнадцатого столетия. Они превосходно подписывались, все эти наши старые игумены и митрополиты, и с каким иногда вкусом, с каким старанием! Неужели у вас нет хоть погодинского издания, генерал? Потом я вот тут написал другим шрифтом: это круглый крупный французский шрифт прошлого столетия, иные буквы даже иначе писались, шрифт площадной, шрифт публичных писцов, заимствованный с их образчиков (у меня был один), -- согласитесь сами, что он не без достоинств. Взгляните на эти круглые д, а. Я перевел французский характер в русские буквы, что очень трудно, а вышло удачно. Вот и еще прекрасный и оригинальный шрифт, вот эта фраза: "Усердие всё превозмогает". Это шрифт русский, писарский или, если хотите, военно-писарский. Так пишется казенная бумага к важному лицу, тоже круглый шрифт, славный, черный шрифт, черно написано, но с замечательным вкусом. Каллиграф не допустил бы этих росчерков, или, лучше сказать, этих попыток расчеркнуться, вот этих недоконченных полухвостиков, -- замечаете, -- а в целом, посмотрите, оно составляет ведь характер, и, право, вся тут военно-писарская душа проглянула: разгуляться бы и хотелось, и талант просится, да воротник военный туго на крючок стянут, дисциплина и в почерке вышла, прелесть! Это недавно меня один образчик такой поразил, случайно нашел, да еще где? в Швейцарии! Ну, вот это простой, обыкновенный и чистейший английский шрифт: дальше уж изящество не может идти, тут всё прелесть, бисер, жемчуг; это законченно; но вот и вариация, и опять французская, я ее у одного французского путешествующего комми заимствовал: тот же английский шрифт, но черная линия капельку почернее и потолще, чем в английском, ан -- пропорция света и нарушена; и заметьте тоже: овал изменен, капельку круглее, и вдобавок позволен росчерк, а росчерк -- это наиопаснейшая вещь! Росчерк требует необыкновенного вкуса; но если только он удался, если только найдена пропорция, то этакой шрифт ни с чем не сравним, так даже, что можно влюбиться в него.
-- Ого! да в какие вы тонкости заходите, -- смеялся генерал, -- да вы, батюшка, не просто каллиграф, вы артист, а? Ганя?
-- Удивительно, -- сказал Ганя, -- и даже с сознанием своего назначения, -- прибавил он, смеясь насмешливо
-- Смейся, смейся, а ведь тут карьера, -- сказал генерал, -- Вы знаете, князь, к какому лицу мы теперь вам бумаги писать дадим? Да вам прямо можно тридцать пять рублей в месяц положить, с первого шагу. Однако уж половина первого, -- заключил он, взглянув на часы, -- к делу, князь, потому мне надо поспешить, а сегодня, может, мы с вами не встретимся! Присядьте-ка на минутку; я вам уже изъяснил, что принимать вас очень часто не в состоянии; но помочь вам капельку искренно желаю, капельку разумеется, то есть в виде необходимейшего, а там как уж вам самим будет угодно. Местечко в канцелярии я вам приищу, не тугое, но потребует аккуратности. Теперь-с насчет дальнейшего: в доме, то есть в семействе Гаврилы Ардалионыча Иволгина, вот этого самого молодого моего друга, с которым прошу познакомиться, маменька его и сестрица очистили в своей квартире две-три меблированные комнаты и отдают их отлично рекомендованным жильцам, со столом и прислугой. Мою рекомендацию, я уверен, Нина Александровна примет. Для вас же, князь, это даже больше чем клад, во-первых, потому, что вы будете не один, а, так сказать, в недрах семейства, а, по моему взгляду, вам нельзя с первого шагу очутиться одним в такой столице, как Петербург. Нина Александровна, маменька, и Варвара Ардалионовна, сестрица Гаврилы Ардалионыча, -- дамы, которых я уважаю чрезмерно. Нина Александровна, супруга Ардалиона Александровича, отставленного генерала, моего бывшего товарища по первоначальной службе, но с которым я, по некоторым обстоятельствам, прекратил сношения, что, впрочем, не мешает мне в своем роде уважать его. Всё это я вам изъясняю, князь, с тем, чтобы вы поняли, что я вас, так сказать, лично рекомендую, следственно, за вас как бы тем ручаюсь. Плата самая умеренная, и, я надеюсь, жалованье ваше вскорости будет совершенно к тому достаточно. Правда, человеку необходимы и карманные деньги, хотя бы некоторые, но вы не рассердитесь, князь, если я вам замечу, что вам лучше бы избегать карманных денег, да и вообще денег в кармане. Так по взгляду моему на вас говорю. Но так как теперь у вас кошелек совсем пуст, то, для первоначалу, позвольте вам предложить вот эти двадцать пять рублей. Мы, конечно, сочтемся, и если вы такой искренний и задушевный человек, каким кажетесь на словах, то затруднений и тут между нами выйти не может. Если же я вами так интересуюсь, то у меня на ваш счет есть даже некоторая цель; впоследствии вы ее узнаете. Видите, я с вами совершенно просто; надеюсь, Ганя, ты ничего не имеешь против помещения князя в вашей квартире?
-- О, напротив! И мамаша будет очень рада... -- вежливо и предупредительно подтвердил Ганя.
-- У вас ведь, кажется, только еще одна комната и занята. Этот, как его, Ферд... Фер...
-- Фердыщенко.
-- Ну да; не нравится мне этот ваш Фердыщенко: сальный шут какой-то. И не понимаю, почему его так поощряет Настасья Филипповна? Да он взаправду, что ли, ей родственник?
-- О нет, всё это шутка! И не пахнет родственником.
-- Ну, черт с ним! Ну, так как же вы, князь, довольны или нет?
-- Благодарю вас, генерал, вы поступили со мной как чрезвычайно добрый человек, тем более что я даже и не просил; я не из гордости это говорю; я и действительно не знал, куда голову приклонить. Меня, правда, давеча позвал Рогожин.
-- Рогожин? Ну нет; я бы вам посоветовал отечески или, если больше любите, дружески и забыть о господине Рогожине. Да и вообще советовал бы вам придерживаться семейства, в которое вы поступите.
-- Если уж вы так добры, -- начал было князь, -- то вот у меня одно дело. Я получил уведомление...
-- Ну, извините, -- перебил генерал, -- теперь ни минуты более не имею. Сейчас я скажу о вас Лизавете Прокофьевне: если она пожелает принять вас теперь же (я уж в таком виде постараюсь вас отрекомендовать), то советую воспользоваться случаем и понравиться, потому Лизавета Прокофьевна очень может вам пригодиться; вы же однофамилец. Если не пожелает, то не взыщите, когда-нибудь в другое время. А ты, Ганя, взгляни-ка покамест на эти счеты, мы давеча с Федосеевым бились. Их надо бы не забыть включить...
Генерал вышел, и князь так и не успел рассказать о своем деле, о котором начинал было чуть ли не в четвертый раз. Ганя закурил папиросу и предложил другую князю; князь принял, но не заговаривал, не желая помешать, и стал рассматривать кабинет; но Ганя едва взглянул на лист бумаги, исписанный цифрами, указанный ему генералом. Он был рассеян; улыбка, взгляд, задумчивость Гани стали еще более тяжелы, на взгляд князя, когда они оба остались наедине. Вдруг он подошел к князю; тот в эту минуту стоял опять над портретом Настасьи Филипповны и рассматривал его.
-- Так вам нравится такая женщина, князь? -- спросил он его вдруг, пронзительно смотря на него. И точно будто бы у него было какое чрезвычайное намерение.
-- Удивительное лицо! -- ответил князь, -- и я уверен, что судьба ее не из обыкновенных. Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, а? Об этом глаза говорят, вот эти две косточки, две точки под глазами в начале щек. Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она? Ах, кабы добра! Всё было бы спасено!
-- А женились бы вы на такой женщине? -- продолжал Ганя, не спуская с него своего воспаленного взгляда.
-- Я не могу жениться ни на ком, я нездоров. -- сказал князь.
-- А Рогожин женился бы? Как вы думаете?
-- Да что же, жениться, я думаю, и завтра же можно; женился бы, а чрез неделю, пожалуй, и зарезал бы ее.
Только что выговорил это князь, Ганя вдруг так вздрогнул, что князь чуть не вскрикнул.
-- Что с вами? -- проговорил он, хватая его за руку.
-- Ваше сиятельство! Его превосходительство просят вас пожаловать к ее превосходительству, -- возвестил лакей, появляясь в дверях. Князь отправился вслед за лакеем.


11247   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

MikeK99 11243
Перевожу:
"Приехали мы в архив - а нужных нам протоколов и нет!"


11246   2014-01-13 22:32:42



Достоевский

II
Генерал Епанчин жил в собственном своем доме, несколько в стороне от Литейной, к Спасу Преображения. Кроме этого (превосходного) дома, пять шестых которого отдавались внаем, генерал Епанчин имел еще огромный дом на Садовой, приносивший тоже чрезвычайный доход. Кроме этих двух домов, у него было под самым Петербургом весьма выгодное и значительное поместье; была еще в Петербургском уезде какая-то фабрика. В старину генерал Епанчин, как всем известно было, участвовал в откупах. Ныне он участвовал и имел весьма значительный голос в некоторых солидных акционерных компаниях. Слыл он человеком с большими деньгами, с большими занятиями и с большими связями. В иных местах он сумел сделаться совершенно необходимым, между прочим и на своей службе. А между тем известно тоже было, что Иван Федорович Епанчин -- человек без образования и происходит из солдатских детей; последнее, без сомнения, только к чести его могло относиться, но генерал, хоть и умный был человек, был тоже не без маленьких, весьма простительных слабостей и не любил иных намеков. Но умный и ловкий человек он был бесспорно. Он, например, имел систему не выставляться, где надо -- стушевываться, и его многие ценили именно за его простоту, именно за то, что он знал всегда свое место. А между тем, если бы только ведали эти судьи, что происходило иногда на душе у Ивана Федоровича, так хорошо знавшего свое место! Хоть и действительно он имел и практику, и опыт в житейских делах, и некоторые очень замечательные способности, но он любил выставлять себя более исполнителем чужой идеи, чем с своим царем в голове, человеком "без лести преданным", и -- куда нейдет век? -- даже русским и сердечным. В последнем отношении с ним приключилось даже несколько забавных анекдотов; но генерал никогда не унывал, даже и при самых забавных анекдотах; к тому же и везло ему, даже в картах, а он играл по чрезвычайно большой и даже с намерением не только не хотел скрывать эту свою маленькую будто бы слабость к картишкам, так существенно и во многих случаях ему пригождавшуюся, но и выставлял ее. Общества он был смешанного, разумеется во всяком случае "тузового". Но всё было впереди, время терпело, время всё терпело, и всё должно было прийти со временем и своим чередом. Да и летами генерал Епанчин был еще, как говорится, в самом соку, то есть пятидесяти шести лет и никак не более, что во всяком случае составляет возраст цветущий, возраст, с которого, по-настоящему, начинается истинная жизнь. Здоровье, цвет лица, крепкие, хотя и черные, зубы, коренастое, плотное сложение, озабоченное выражение физиономии поутру на службе, веселое ввечеру за картами или у его сиятельства -- всё способствовало настоящим и грядущим успехам и устилало жизнь его превосходительства розами.
Генерал обладал цветущим семейством. Правда, тут уже не всё были розы, но было зато и много такого, на чем давно уже начали серьезно и сердечно сосредоточиваться главнейшие надежды и цели его превосходительства. Да и что, какая цель в жизни важнее и святее целей родительских? К чему прикрепиться, как не к семейству? Семейство генерала состояло из супруги и трех взрослых дочерей. Женился генерал еще очень давно, еще будучи в чине поручика, на девице почти одного с ним возраста, не обладавшей ни красотой, ни образованием, за которою он взял всего только пятьдесят душ, -- правда, и послуживших к основанию его дальнейшей фортуны. Но генерал никогда не роптал впоследствии на свой ранний брак, никогда не третировал его как увлечение нерасчетливой юности и супругу свою до того уважал и до того иногда боялся ее, что даже любил. Генеральша была из княжеского рода Мышкиных, рода хотя и не блестящего, но весьма древнего, и за свое происхождение весьма уважала себя. Некто из тогдашних влиятельных лиц, один из тех покровителей, которым покровительство, впрочем, ничего не стоит, согласился заинтересоваться браком молодой княжны. Он отворил калитку молодому офицеру и толкнул его в ход, а тому даже и не толчка, а только разве одного взгляда надо было -- не пропал бы даром! За немногими исключениями, супруги прожили всё время своего долгого юбилея согласно. Еще в очень молодых летах своих генеральша умела найти себе, как урожденная княжна и последняя в роде, а может быть и по личным качествам, некоторых очень высоких покровительниц. Впоследствии, при богатстве и служебном значении своего супруга, она начала в этом высшем кругу даже несколько и освоиваться.
В эти последние годы подросли и созрели все три генеральские дочери -- Александра, Аделаида и Аглая. Правда, все три были только Епанчины, но по матери роду княжеского, с приданым немалым, с родителем, претендующим впоследствии, может быть, и на очень высокое место, и, что тоже довольно важно, -- все три были замечательно хороши собой, не исключая и старшей, Александры, которой уже минуло двадцать пять лет. Средней было двадцать три года, а младшей, Аглае, только что исполнилось двадцать. Эта младшая была даже совсем красавица и начинала в свете обращать на себя большое внимание. Но и это было еще не всё: все три отличались образованием, умом и талантами. Известно было, что они замечательно любили друг друга и одна другую поддерживали. Упоминалось даже о каких-то будто бы пожертвованиях двух старших в пользу общего домашнего идола -- младшей. В обществе они не только не любили выставляться, но даже были слишком скромны. Никто не мог их упрекнуть в высокомерии и заносчивости, а между тем знали, что они горды и цену себе понимают. Старшая была музыкантша, средняя была замечательный живописец; но об этом почти никто не знал многие годы, и обнаружилось это только в самое последнее время, да и то нечаянно. Одним словом, про них говорилось чрезвычайно много похвального. Но были и недоброжелатели.
С ужасом говорилось о том, сколько книг они прочитали. Замуж они не торопились; известным кругом общества хотя и дорожили, но всё же не очень. Это тем более было замечательно, что все знали направление, характер, цели и желания их родителя.
Было уже около одиннадцати часов, когда князь позвонил в квартиру генерала. Генерал жил во втором этаже и занимал помещение по возможности скромное, хотя и пропорциональное своему значению. Князю отворил ливрейный слуга, и ему долго нужно было объясняться с этим человеком, с самого начала посмотревшим на него и на его узелок подозрительно. Наконец на неоднократное и точное заявление, что он действительно князь Мышкин и что ему непременно надо видеть генерала по делу необходимому, недоумевающий человек препроводил его рядом, в маленькую переднюю, перед самою приемной, у кабинета, и сдал его с рук на руки другому человеку, дежурившему по утрам в этой передней и докладывавшему генералу о посетителях. Этот другой человек был во фраке, имел за сорок лет и озабоченную физиономию и был специальный, кабинетный прислужник и докладчик его превосходительства, вследствие чего и знал себе цену.
-- Подождите в приемной, а узелок здесь оставьте, -- проговорил он, неторопливо и важно усаживаясь в свое кресло и с строгим удивлением посматривая на князя, расположившегося тут же рядом подле него на стуле, с своим узелком в руках.
-- Если позволите, -- сказал князь, -- я бы подождал лучше здесь с вами, а там что ж мне одному?
-- В передней вам не стать, потому вы посетитель, иначе гость. Вам к самому генералу?
Лакей, видимо, не мог примириться с мыслью впустить такого посетителя и еще раз решился спросить его.
-- Да, у меня дело... -- начал было князь.
-- Я вас не спрашиваю, какое именно дело, -- мое дело только об вас доложить. А без секретаря, я сказал, докладывать о вас не пойду.
Подозрительность этого человека, казалось, всё более и более увеличивалась; слишком уж князь не подходил под разряд вседневных посетителей, и хотя генералу довольно часто, чуть не ежедневно, в известный час приходилось принимать, особенно по делам, иногда даже очень разнообразных гостей, но, несмотря на привычку и инструкцию, довольно широкую, камердинер был в большом сомнении; посредничество секретаря для доклада было необходимо.
-- Да вы точно... из-за границы? -- как-то невольно спросил он наконец -- и сбился; он хотел, может быть, спросить: "Да вы точно князь Мышкин?"
-- Да, сейчас только из вагона. Мне кажется, вы хотели спросить: точно ли я князь Мышкин? да не спросили из вежливости.
-- Гм... -- промычал удивленный лакей.
-- Уверяю вас, что я не солгал вам, и вы отвечать за меня не будете. А что я в таком виде и с узелком, то тут удивляться нечего: в настоящее время мои обстоятельства неказисты.
-- Гм. Я опасаюсь не того, видите ли. Доложить я обязан, и к вам выйдет секретарь, окромя если вы... Вот то-то вот и есть, что окромя. Вы не по бедности просить к генералу, осмелюсь, если можно, узнать?
-- О нет, в этом будьте совершенно удостоверены. У меня другое дело.
-- Вы меня извините, а я на вас глядя спросил. Подождите секретаря; сам теперь занят с полковником, а затем придет и секретарь... компанейский.
-- Стало быть, если долго ждать, то я бы вас попросил: нельзя ли здесь где-нибудь покурить? У меня трубка и табак с собой.
-- По-ку-рить? -- с презрительным недоумением вскинул на него глаза камердинер, как бы всё еще не веря ушам, -- покурить? Нет, здесь вам нельзя покурить, а к тому же вам стыдно и в мыслях это содержать. Хе... чудно-с!
-- О, я ведь не в этой комнате просил; я ведь знаю; а я бы вышел куда-нибудь, где бы вы указали, потому я привык, а вот уж часа три не курил. Впрочем, как вам угодно, и, знаете, есть пословица: в чужой монастырь...
-- Ну как я об вас об таком доложу? -- пробормотал почти невольно камердинер. -- Первое то, что вам здесь и находиться не следует, а в приемной сидеть, потому вы сами на линии посетителя, иначе гость, и с меня спросится... Да вы что же, у нас жить, что ли, намерены? -- прибавил он, еще раз накосившись на узелок князя, очевидно не дававший ему покоя.
-- Нет, не думаю. Даже если б и пригласили, так не останусь. Я просто познакомиться только приехал, и больше ничего.
-- Как? Познакомиться? -- с удивлением и с утроенною подозрительностью спросил камердинер. -- Как же вы сказали сперва, что по делу?
-- О, почти не по делу! То есть, если хотите, и есть одно дело, так, только совета спросить, но я, главное, чтоб отрекомендоваться, потому я князь Мышкин, а генеральша Епанчина тоже последняя из княжон Мышкиных, и, кроме меня с нею, Мышкиных больше и нет.
-- Так вы еще и родственник? -- встрепенулся уже почти совсем испуганный лакей.
-- И это почти что нет. Впрочем, если натягивать, конечно, родственники, но до того отдаленные, что, по-настоящему, и считаться даже нельзя. Я раз обращался к генеральше из-за границы с письмом, но она мне не ответила. Я все-таки почел нужным завязать сношения по возвращении. Вам же всё это теперь объясняю, чтобы вы не сомневались, потому вижу, вы всё еще беспокоитесь: доложите, что князь Мышкин, и уж в самом докладе причина моего посещения видна будет. Примут -- хорошо, не примут -- тоже, может быть, очень хорошо. Только не могут, кажется, не принять: генеральша, уж конечно, захочет видеть старшего и единственного представителя своего рода, а она породу свою очень ценит, как я об ней в точности слышал.
Казалось бы, разговор князя был самый простой; но чем он был проще, тем и становился в настоящем случае нелепее, и опытный камердинер не мог не почувствовать что-то, что совершенно прилично человеку с человеком и совершенно неприлично гостю с человеком. А так как люди гораздо умнее, чем обыкновенно думают про них их господа, то и камердинеру зашло в голову, что тут два дела: или князь так, какой-нибудь потаскун и непременно пришел на бедность просить, или князь просто дурачок и амбиции не имеет, потому что умный князь и с амбицией не стал бы в передней сидеть и с лакеем про свои дела говорить, а стало быть, и в том и в другом случае не пришлось бы за него отвечать?
-- А все-таки вам в приемную бы пожаловать, -- заметил он по возможности настойчивее.
-- Да вот сидел бы там, так вам бы всего и не объяснил, -- весело засмеялся князь, -- а, стало быть, вы всё еще беспокоились бы, глядя на мой плащ и узелок. А теперь вам, может, и секретаря ждать нечего, а пойти бы и доложить самим.
-- Я посетителя такого, как вы, без секретаря доложить не могу, а к тому же и сами, особливо давеча, заказали их не тревожить ни для кого, пока там полковник, а Гаврила Ардалионыч без доклада идет.
-- Чиновник-то?
-- Гаврила-то Ардалионыч? Нет. Он в Компании от себя служит. Узелок-то постановьте хоть вон сюда.
-- Я уж об этом думал; если позволите. И, знаете, сниму я и плащ?
-- Конечно, не в плаще же входить к нему.
Князь встал, поспешно снял с себя плащ и остался в довольно приличном и ловко сшитом, хотя и поношенном уже пиджаке. По жилету шла стальная цепочка. На цепочке оказались женевские серебряные часы.
Хотя князь был и дурачок, -- лакей уж это решил, -- но все-таки генеральскому камердинеру показалось наконец неприличным продолжать долее разговор от себя с посетителем, несмотря на то что князь ему почему-то нравился, в своем роде конечно. Но, с другой точки зрения, он возбуждал в нем решительное и грубое негодование.
-- А генеральша когда принимает? -- спросил князь, усаживаясь опять на прежнее место.
-- Это уж не мое дело-с. Принимают розно, судя по лицу. Модистку и в одиннадцать допустит. Гаврилу Ардалионыча тоже раньше других допускают, даже к раннему завтраку допускают.
-- Здесь у вас в комнатах теплее, чем за границей зимой, -- заметил князь, -- а вот там зато на улицах теплее нашего, а в домах зимой -- так русскому человеку и жить с непривычки нельзя.
-- Не топят?
-- Да, да и дома устроены иначе, то есть печи и окна.
-- Гм! А долго вы изволили ездить?
-- Да четыре года. Впрочем, я всё на одном почти месте сидел, в деревне.
-- Отвыкли от нашего-то?
-- И это правда. Верите ли, дивлюсь на себя, как говорить по-русски не забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: "А ведь я хорошо говорю". Я, может, потому так много и говорю. Право, со вчерашнего дня всё говорить по-русски хочется.
-- Гм! Хе! В Петербурге-то прежде живали? (Как ни крепился лакей, а невозможно было не поддержать такой учтивый и вежливый разговор).
-- В Петербурге? Совсем почти нет, так, только проездом. И прежде ничего здесь не знал, а теперь столько, слышно, нового, что, говорят, кто и знал-то, так сызнова узнавать переучивается. Здесь про суды теперь много говорят.
-- Гм!.. Суды. Суды-то оно правда, что суды. А что, как там, справедливее в суде или нет?
-- Не знаю. Я про наши много хорошего слышал. Вот, опять, у нас смертной казни нет.
-- А там казнят?
-- Да. Я во Франции видел, в Лионе. Меня туда Шнейдер с собою брал.
-- Вешают?
-- Нет, во Франции всё головы рубят.
-- Что же, кричит?
-- Куды! В одно мгновение. Человека кладут, и падает этакий широкий нож, по машине, гильотиной называется, тяжело, сильно... Голова отскочит так, что и глазом не успеешь мигнуть. Приготовления тяжелы. Вот когда объявляют приговор, снаряжают, вяжут, на эшафот взводят, вот тут ужасно! Народ сбегается, даже женщины, хоть там и не любят, чтобы женщины глядели.
-- Не их дело.
-- Конечно! Конечно! Этакую муку!.. Преступник был человек умный, бесстрашный, сильный, в летах, Легро по фамилии. Ну вот, я вам говорю, верьте не верьте, на эшафот всходил -- плакал, белый как бумага. Разве это возможно? Разве не ужас? Ну кто же со страху плачет? Я и не думал, чтоб от страху можно было заплакать не ребенку, человеку, который никогда не плакал, человеку в сорок пять лет. Что же с душой в эту минуту делается, до каких судорог ее доводят? Надругательство над душой, больше ничего! Сказано: "Не убий", так за то, что он убил, и его убивать? Нет, это нельзя. Вот я уж месяц назад это видел, а до сих пор у меня как пред глазами. Раз пять снилось.
Князь даже одушевился говоря, легкая краска проступила в его бледное лицо, хотя речь его по-прежнему была тихая. Камердинер с сочувствующим интересом следил за ним, так что оторваться, кажется, не хотелось; может быть, тоже был человек с воображением и попыткой на мысль.
-- Хорошо еще вот, что муки немного, -- заметил он, -- когда голова отлетает.
-- Знаете ли что? -- горячо подхватил князь. -- Вот вы это заметили, и это все точно так же замечают, как вы, и машина для того выдумана, гильотина. А мне тогда же пришла в голову одна мысль: а что, если это даже и хуже? Вам это смешно, вам это дико кажется, а при некотором воображении даже и такая мысль в голову вскочит. Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, всё это от душевного страдания отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас -- душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что это уж наверно; главное то, что наверно. Вот как голову кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти-то четверть секунды всего и страшнее. Знаете ли, что это не моя фантазия, а что так многие говорили? Я до того этому верю, что прямо вам скажу мое мнение. Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем самое преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу, или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения. Примеры бывали, что уж горло перерезано, а он еще надеется, или бежит, или просит. А тут всю эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Приведите и поставьте солдата против самой пушки на сражении и стреляйте в него, он еще всё будет надеяться, но прочтите этому самому солдату приговор наверно, и он с ума сойдет или заплачет. Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное? Может быть, и есть такой человек, которому прочли приговор, дали помучиться, а потом сказали: "Ступай, тебя прощают". Вот этакой человек, может быть, мог бы рассказать. Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!
Камердинер хотя и не мог бы так выразить всё это, как князь, но, конечно, хотя не всё, но главное понял, что видно было даже по умилившемуся лицу его.
-- Если уж так вам желательно, -- промолвил он, -- покурить, то оно, пожалуй, и можно, коли только поскорее. Потому вдруг спросит, а вас и нет. Вот тут под лесенкой, видите, дверь. В дверь войдете, направо каморка: там можно, только форточку растворите, потому оно не порядок...
Но князь не успел сходить покурить. В переднюю вдруг вошел молодой человек с бумагами в руках. Камердинер стал снимать с него шубу. Молодой человек скосил глаза на князя.
-- Это, Гаврила Ардалионыч, -- начал конфиденциально и почти фамильярно камердинер, -- докладываются, что князь Мышкин и барыни родственник, приехал с поездом из-за границы, и узелок в руке, только...
Дальнейшего князь не услышал, потому что камердинер начал шептать. Гаврила Ардалионович слушал внимательно и поглядывал на князя с большим любопытством, наконец перестал слушать и нетерпеливо приблизился к нему.
-- Вы князь Мышкин? -- спросил он чрезвычайно любезно и вежливо. Это был очень красивый молодой человек, тоже лет двадцати восьми, стройный блондин, средне-высокого роста, с маленькою, наполеоновскою бородкой, с умным и очень красивым лицом. Только улыбка его, при всей ее любезности, была что-то уж слишком тонка; зубы выставлялись при этом что-то уж слишком жемчужно-ровно; взгляд, несмотря на всю веселость и видимое простодушие его, был что-то уж слишком пристален и испытующ.
"Он, должно быть, когда один, совсем не так смотрит и, может быть, никогда не смеется", -- почувствовалось как-то князю.
Князь объяснил всё, что мог, наскоро, почти то же самое, что уже прежде объяснял камердинеру и еще прежде Рогожину. Гаврила Ардалионович меж тем как будто что-то припоминал.
-- Не вы ли, -- спросил он, -- изволили с год назад или даже ближе прислать письмо, кажется из Швейцарии, к Елизавете Прокофьевне?
-- Точно так.
-- Так вас здесь знают и наверно помнят. Вы к его превосходительству? Сейчас я доложу... Он сейчас будет свободен. Только вы бы... вам бы пожаловать пока в приемную... Зачем они здесь? -- строго обратился он к камердинеру.
-- Говорю, сами не захотели...
В это время вдруг отворилась дверь из кабинета и какой-то военный, с портфелем в руке, громко говоря и откланиваясь, вышел оттуда.
-- Ты здесь, Ганя? -- крикнул голос из кабинета, -- а пожалуй-ка сюда!
Гаврила Ардалионович кивнул головой князю и поспешно прошел в кабинет.
Минуты через две дверь отворилась снова и послышался звонкий и приветливый голос Гаврилы Ардалионовича:
-- Князь, пожалуйте!


11245   2014-01-13 22:32:42



Достоевский

Федор Михайлович Достоевский

Идиот

Роман в четырех частях



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I
В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона. Из пассажиров были и возвращавшиеся из-за границы; но более были наполнены отделения для третьего класса, и всё людом мелким и деловым, не из очень далека. Все, как водится, устали, у всех отяжелели за ночь глаза, все назяблись, все лица были бледно-желтые, под цвет тумана.
В одном из вагонов третьего класса, с рассвета, очутились друг против друга, у самого окна, два пассажира -- оба люди молодые, оба почти налегке, оба не щегольски одетые, оба с довольно замечательными физиономиями и оба пожелавшие, наконец, войти друг с другом в разговор. Если б они оба знали один про другого, чем они особенно в эту минуту замечательны, то, конечно, подивились бы, что случай так странно посадил их друг против друга в третьеклассном вагоне петербургско-варшавского поезда. Один из них был небольшого роста, лет двадцати семи, курчавый и почти черноволосый, с серыми маленькими, но огненными глазами. Нос его был широк и сплюснут, лицо скулистое; тонкие губы беспрерывно складывались в какую-то наглую, насмешливую и даже злую улыбку; но лоб его был высок и хорошо сформирован и скрашивал неблагородно развитую нижнюю часть лица.
Особенно приметна была в этом лице его мертвая бледность, придававшая всей физиономии молодого человека изможденный вид, несмотря на довольно крепкое сложение, и вместе с тем что-то страстное, до страдания, не гармонировавшее с нахальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взглядом. Он был тепло одет, в широкий мерлушечий черный крытый тулуп, и за ночь не зяб, тогда как сосед его принужден был вынести на своей издрогшей спине всю сладость сырой ноябрьской русской ночи, к которой, очевидно, был не приготовлен. На нем был довольно широкий и толстый плащ без рукавов и с огромным капюшоном, точь-в-точь как употребляют часто дорожные, по зимам, где-нибудь далеко за границей, в Швейцарии или, например, в Северной Италии, не рассчитывая, конечно, при этом и на такие концы по дороге, как от Эйдткунена до Петербурга. Но что годилось и вполне удовлетворяло в Италии, то оказалось не совсем пригодным в России. Обладатель плаща с капюшоном был молодой человек, тоже лет двадцати шести или двадцати семи, роста немного повыше среднего, очень белокур, густоволос, со впалыми щеками и с легонькою, востренькою, почти совершенно белою бородкой. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное, а теперь даже досиня иззябшее. В руках его болтался тощий узелок из старого, полинялого фуляра, заключавший, кажется, всё его дорожное достояние. На ногах его были толстоподошвенные башмаки с штиблетами, -- всё не по-русски. Черноволосый сосед в крытом тулупе всё это разглядел, частию от нечего делать, и наконец спросил с тою неделикатною усмешкой, в которой так бесцеремонно и небрежно выражается иногда людское удовольствие при неудачах ближнего:
-- Зябко?
И повел плечами.
-- Очень, -- ответил сосед с чрезвычайною готовностью, -- и, заметьте, это еще оттепель. Что ж, если бы мороз? Я даже не думал, что у нас так холодно. Отвык.
-- Из-за границы, что ль?
-- Да, из Швейцарии.
-- Фью! Эк ведь вас!..
Черноволосый присвистнул и захохотал.
Завязался разговор. Готовность белокурого молодого человека в швейцарском плаще отвечать на все вопросы своего черномазого соседа была удивительная и без всякого подозрения совершенной небрежности, неуместности и праздности иных вопросов. Отвечая, он объявил, между прочим, что действительно долго не был в России, с лишком четыре года, что отправлен был за границу по болезни, по какой-то странной нервной болезни, вроде падучей или виттовой пляски, каких-то дрожаний и судорог. Слушая его, черномазый несколько раз усмехался; особенно засмеялся он, когда на вопрос: "Что же, вылечили?" -- белокурый отвечал, что "нет, не вылечили".
-- Хе! Денег что, должно быть, даром переплатили, а мы-то им здесь верим, -- язвительно заметил черномазый.
-- Истинная правда! -- ввязался в разговор один сидевший рядом и дурно одетый господин, нечто вроде закорузлого в подьячестве чиновника, лет сорока, сильного сложения, с красным носом и угреватым лицом, -- истинная правда-с, только все русские силы даром к себе переводят!
-- О, как вы в моем случае ошибаетесь, -- подхватил швейцарский пациент тихим и примиряющим голосом, -- конечно, я спорить не могу, потому что всего не знаю, но мой доктор мне из своих последних еще на дорогу сюда дал да два почти года там на свой счет содержал.
-- Что ж, некому платить, что ли, было? -- спросил черномазый.
-- Да, господин Павлищев, который меня там содержал, два года назад помер; я писал потом сюда генеральше Епанчиной, моей дальней родственнице, но ответа не получил. Так с тем и приехал.
-- Куда же приехали-то?
-- То есть где остановлюсь?.. Да не знаю еще, право... так...
-- Не решились еще?
И оба слушателя снова захохотали.
-- И небось в этом узелке вся ваша суть заключается? -- спросил черномазый.
-- Об заклад готов биться, что так, -- подхватил с чрезвычайно довольным видом красноносый чиновник, -- и что дальнейшей поклажи в багажных вагонах не имеется, хотя бедность и не порок, чего опять-таки нельзя не заметить.
Оказалось, что и это было так: белокурый молодой человек тотчас же и с необыкновенною поспешностью в этом признался.
-- Узелок ваш все-таки имеет некоторое значение, -- продолжал чиновник, когда нахохотались досыта (замечательно, что и сам обладатель узелка начал наконец смеяться, глядя на них, что увеличило их веселость), -- и хотя можно побиться, что в нем не заключается золотых заграничных свертков с наполеондорами и фридрихсдорами, ниже с голландскими арапчиками, о чем можно еще заключить хотя бы только по штиблетам, облекающим иностранные башмаки ваши, но... если к вашему узелку прибавить в придачу такую будто бы родственницу, как, примерно, генеральша Епанчина, то и узелок примет некоторое иное значение, разумеется в том только случае, если генеральша Епанчина вам действительно родственница и вы не ошибаетесь, по рассеянности... что очень и очень свойственно человеку, ну хоть... от излишка воображения.
-- О, вы угадали опять, -- подхватил белокурый молодой человек, -- ведь действительно почти ошибаюсь, то есть почти что не родственница; до того даже, что я, право, нисколько и не удивился тогда, что мне туда не ответили. Я так и ждал.
-- Даром деньги на франкировку письма истратили. Гм... по крайней мере простодушны и искренны, а сие похвально! Гм... генерала же Епанчина знаем-с, собственно, потому, что человек общеизвестный; да и покойного господина Павлищева, который вас в Швейцарии содержал, тоже знавали-с, если только это был Николай Андреевич Павлищев, потому что их два двоюродные брата. Другой доселе в Крыму, а Николай Андреевич, покойник, был человек почтенный, и при связях, и четыре тысячи душ в свое время имели-с...
-- Точно так, его звали Николай Андреевич Павлищев, -- и, ответив, молодой человек пристально и пытливо оглядел господина всезнайку.
Эти господа всезнайки встречаются иногда, даже довольно часто, в известном общественном слое. Они всё знают, вся беспокойная пытливость их ума и способности устремляются неудержимо в одну сторону, конечно за отсутствием более важных жизненных интересов и взглядов, как сказал бы современный мыслитель. Под словом "всё знают" нужно разуметь, впрочем, область довольно ограниченную: где служит такой-то, с кем он знаком, сколько у него состояния, где был губернатором, на ком женат, сколько взял за женой, кто ему двоюродным братом приходится, кто троюродным и т. д., и т. д., и всё в этом роде. Большею частию эти всезнайки ходят с ободранными локтями и получают по семнадцати рублей в месяц жалованья. Люди, о которых они знают всю подноготную, конечно, не придумали бы, какие интересы руководствуют ими, а между тем многие из них этим знанием, равняющимся целой науке, положительно утешены, достигают самоуважения и даже высшего духовного довольства. Да и наука соблазнительная. Я видал ученых, литераторов, поэтов, политических деятелей, обретавших и обретших в этой же науке свои высшие примирения и цели, даже положительно только этим сделавших карьеру. В продолжение всего этого разговора черномазый молодой человек зевал, смотрел без цели в окно и с нетерпением ждал конца путешествия. Он был как-то рассеян, что-то очень рассеян, чуть ли не встревожен, даже становился как-то странен: иной раз слушал и не слушал, глядел и не глядел, смеялся и подчас сам не знал и не понимал, чему смеялся.
-- А позвольте, с кем имею честь... -- обратился вдруг угреватый господин к белокурому молодому человеку с узелком.
-- Князь Лев Николаевич Мышкин, -- отвечал тот с полною и немедленною готовностью.
-- Князь Мышкин? Лев Николаевич? Не знаю-с. Так что даже и не слыхивал-с, -- отвечал в раздумье чиновник, -- то есть я не об имени, имя историческое, в Карамзина "Истории" найти можно и должно, я об лице-с, да и князей Мышкиных уж что-то нигде не встречается, даже и слух затих-с.
-- О, еще бы! -- тотчас же ответил князь, -- князей Мышкиных теперь и совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний. А что касается до отцов и дедов, то они у нас и однодворцами бывали. Отец мой был, впрочем, армии подпоручик, из юнкеров. Да вот не знаю, каким образом и генеральша Епанчина очутилась тоже из княжон Мышкиных, тоже последняя в своем роде...
-- Хе-хе-хе! Последняя в своем роде! Хе-хе! Как это вы оборотили, -- захихикал чиновник.
Усмехнулся тоже и черномазый. Белокурый несколько удивился, что ему удалось сказать, довольно, впрочем, плохой, каламбур.
-- А представьте, я совсем не думая сказал, -- пояснил он наконец в удивлении.
-- Да уж понятно-с, понятно-с, -- весело поддакнул чиновник.
-- А что вы, князь, и наукам там обучались, у профессора-то? -- спросил вдруг черномазый.
-- Да... учился...
-- А я вот ничему никогда не обучался.
-- Да ведь и я так, кой-чему только, -- прибавил князь, чуть не в извинение. -- Меня по болезни не находили возможным систематически учить.
-- Рогожиных знаете? -- быстро спросил черномазый.
-- Нет, не знаю, совсем. Я ведь в России очень мало кого знаю. Это вы-то Рогожин?
-- Да, я, Рогожин, Парфен.
-- Парфен? Да уж это не тех ли самых Рогожиных... -- начал было с усиленною важностью чиновник.
-- Да, тех, тех самых, -- быстро и с невежливым нетерпением перебил его черномазый, который вовсе, впрочем, и не обращался ни разу к угреватому чиновнику, а с самого начала говорил только одному князю.
-- Да... как же это? -- удивился до столбняка и чуть не выпучил глаза чиновник, у которого всё лицо тотчас же стало складываться во что-то благоговейное, и подобострастное, даже испуганное, -- это того самого Семена Парфеновича Рогожина, потомственного почетного гражданина, что с месяц назад тому помре и два с половиной миллиона капиталу оставил?
-- А ты откуда узнал, что он два с половиной миллиона чистого капиталу оставил? -- перебил черномазый, не удостоивая и в этот раз взглянуть на чиновника. -- Ишь ведь! (мигнул он на него князю) и что только им от этого толку, что они прихвостнями тотчас же лезут? А это правда, что вот родитель мой помер, а я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду. Ни брат, подлец, ни мать ни денег, ни уведомления -- ничего не прислали! Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал.
-- А теперь миллиончик с лишком разом получить приходится, и это по крайней мере, о господи! -- всплеснул руками чиновник.
-- Ну чего ему, скажите, пожалуйста! -- раздражительно и злобно кивнул на него опять Рогожин, -- ведь я тебе ни копейки не дам, хоть ты тут вверх ногами предо мной ходи.
-- И буду, и буду ходить.
-- Вишь! Да ведь не дам, не дам, хошь целую неделю пляши!
-- И не давай! Так мне и надо; не давай! А я буду плясать. Жену, детей малых брошу, а пред тобой буду плясать. Польсти, польсти!
-- Тьфу тебя! -- сплюнул черномазый. -- Пять недель назад я вот, как и вы, -- обратился он к князю, -- с одним узелком от родителя во Псков убег, к тетке; да в горячке там и слег, а он без меня и помре. Кондрашка пришиб. Вечная память покойнику, а чуть меня тогда до смерти не убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к Залёжеву: так и так, идем, брат, к Настасье Филипповне. Отправились. Что у меня тогда под ногами, что предо мною, что по бокам -- ничего я этого не знаю и не помню. Прямо к ней в залу вошли, сама вышла к нам. Я то есть тогда не сказался, что это я самый и есть; а "от Парфена, дескать, Рогожина, -- говорит Залёжев, -- вам в память встречи вчерашнего дня; соблаговолите принять". Раскрыла, взглянула, усмехнулась: "Благодарите, говорит, вашего друга господина Рогожина за его любезное внимание", -- откланялась и ушла. Ну, вот зачем я тут не помер тогда же! Да если и пошел, так потому, что думал: "Всё равно, живой не вернусь!" А обиднее всего мне то показалось, что этот бестия Залёжев всё на себя присвоил. Я и ростом мал, и одет как холуй, и стою, молчу, на нее глаза пялю, потому стыдно, а он по всей моде, в помаде и завитой, румяный, галстух клетчатый, -- так и рассыпается, так и расшаркивается, и уж наверно она его тут вместо меня приняла! "Ну, говорю, как мы вышли, ты у меня теперь тут не смей и подумать, понимаешь!" Смеется: "А вот как-то ты теперь Семену Парфенычу отчет отдавать будешь?" Я, правда, хотел было тогда же в воду, домой не заходя, да думаю: "Ведь уж всё равно", -- и как окаянный воротился домой.
-- Эх! Ух! -- кривился чиновник, и даже дрожь его пробирала, -- а ведь покойник не то что за десять тысяч, а за десять целковых на тот свет сживывал, -- кивнул он князю. Князь с любопытством рассматривал Рогожина; казалось, тот был еще бледнее в эту минуту.
-- "Сживывал"! -- переговорил Рогожин. -- Ты что знаешь? Тотчас, -- продолжал он князю, -- про всё узнал, да и Залёжев каждому встречному пошел болтать. Взял меня родитель, и наверху запер, и целый час поучал. "Это я только, говорит, предуготовляю тебя, а вот я с тобой еще на ночь попрощаться зайду". Что ж ты думаешь? Поехал седой к Настасье Филипповне, земно ей кланялся, умолял и плакал; вынесла она ему наконец коробку, шваркнула: "Вот, говорит, тебе, старая борода, твои серьги, а они мне теперь в десять раз дороже ценой, коли из-под такой грозы их Парфен добывал. Кланяйся, говорит, и благодари Парфена Семеныча". Ну, а я этой порой, по матушкину благословению, у Сережки Протушина двадцать рублей достал да во Псков по машине и отправился, да приехал-то в лихорадке; меня там святцами зачитывать старухи принялись, а я пьян сижу, да пошел потом по кабакам на последние, да в бесчувствии всю ночь на улице и провалялся, ан к утру горячка, а тем временем за ночь еще собаки обгрызли. Насилу очнулся.
-- Ну-с, ну-с, теперь запоет у нас Настасья Филипповна! -- потирая руки, хихикал чиновник, -- теперь, сударь, что подвески! Теперь мы такие подвески вознаградим...
-- А то, что если ты хоть раз про Настасью Филипповну какое слово молвишь, то, вот тебе бог, тебя высеку, даром что ты с Лихачевым ездил, -- вскрикнул Рогожин, крепко схватив его за руку.
-- А коли высечешь, значит, и не отвергнешь! Секи! Высек, и тем самым запечатлел... А вот и приехали!
Действительно, въезжали в воксал. Хотя Рогожин и говорил, что он уехал тихонько, но его уже поджидали несколько человек. Они кричали и махали ему шапками.
-- Ишь, и Залёжев тут! -- пробормотал Рогожин, смотря на них с торжествующею и даже как бы злобною улыбкой, и вдруг оборотился к князю. -- Князь, неизвестно мне, за что я тебя полюбил. Может, оттого, что в этакую минуту встретил, да вот ведь и его встретил (он указал на Лебедева), а ведь не полюбил же его. Приходи ко мне, князь. Мы эти штиблетишки-то с тебя поснимаем, одену тебя в кунью шубу в первейшую, фрак тебе сошью первейший, жилетку белую али какую хошь, денег полны карманы набью, и... поедем к Настасье Филипповне! Придешь али нет?
-- Внимайте, князь Лев Николаевич! -- внушительно и торжественно подхватил Лебедев. -- Ой, не упускайте! Ой, не упускайте!..
Князь Мышкин привстал, вежливо протянул Рогожину руку и любезно сказал ему:
-- С величайшим удовольствием приду и очень вас благодарю за то, что вы меня полюбили. Даже, может быть, сегодня же приду, если успею. Потому, я вам скажу откровенно, вы мне сами очень понравились, и особенно когда про подвески бриллиантовые рассказывали. Даже и прежде подвесок понравились, хотя у вас и сумрачное лицо. Благодарю вас тоже за обещанные мне платья и за шубу, потому мне действительно платье и шуба скоро понадобятся. Денег же у меня в настоящую минуту почти ни копейки нет.
-- Деньги будут, к вечеру будут, приходи!
-- Будут, будут, -- подхватил чиновник, -- к вечеру, до зари еще, будут!
-- А до женского пола вы, князь, охотник большой? Сказывайте раньше!
-- Я, н-н-нет! Я ведь... Вы, может быть, не знаете, я ведь по прирожденной болезни моей даже совсем женщин не знаю.
-- Ну коли так, -- воскликнул Рогожин, -- совсем ты, князь, выходишь юродивый, и таких, как ты, бог любит!
-- И таких господь бог любит, -- подхватил чиновник.
-- А ты ступай за мной, строка, -- сказал Рогожин Лебедеву, и все вышли из вагона.
Лебедев кончил тем, что достиг своего. Скоро шумная ватага удалилась по направлению к Вознесенскому проспекту. Князю надо было повернуть к Литейной. Было сыро и мокро; князь расспросил прохожих, -- до конца предстоявшего ему пути выходило версты три, и он решился взять извозчика.


11244   2014-01-13 22:32:42



MikeK99

Андрей Б. 11242

"Разломали мы стул — ничего там нету. Это потом я понял, что на ложный путь попал. А в то
время очень огорчался.
Стало мне обидно, и я этому развратнику всю правду в лицо выложил.
— Какой, — говорю, — срам на старости лет. Какая, — говорю, — дикость в России теперь
настала. Чтобы предводитель дворянства на священнослужителя, аки лев, бросался и за
беспартийность упрекал. Вы, — говорю, — низкий человек, мучитель Клавдии Ивановны и
охотник за чужим добром, которое теперь ГОСУДАРСТВЕННОЕ, а не его." :)))))


11243   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

MikeK99 11241

Ну, да! Замени "брильянты" на "протоколы" - и в самую точку...


11242   2014-01-13 22:32:42



MikeK99

Андрей Б. 11240

"Тут дело такое, но ты его держи в большом секрете, никому, даже Марье Ивановне, не говори.
Я ищу клад. Помнишь покойную Клавдию Ивановну Петухову, воробьяниновскую тещу? Перед
смертью Клавдия Ивановна открылась мне, что в ее доме, в Старгороде, в одном из гостиных
стульев (их всего двенадцать) запрятаны ее бриллианты. Ты, Катенька, не подумай, что я вор
какой-нибудь. Эти бриллианты она завещала мне и велела их стеречь от Ипполита Матвеевича,
ее давнишнего мучителя."


11241   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

MikeK99 11238

Да, да! И денег приплачивают, и чарку наливают!

Так что - едем? Потом приторговывать информацией будем - обратно озолотимся!!!


11240   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

Алекс 11237

Без обид: когда я снимаю в чужом городе жильё, я так и пишу - "за комнату (номер, койку...) отдал столько-то"...

А то мысли разные в голову приходят :)))


11239   2014-01-13 22:32:42



MikeK99

Андрею Б.

"Исчез отец Федор. Завертела его нелегкая. Говорят, что видели его на станции Попасная,
Донецких дорог. Бежал он по перрону с чайником кипятку. Взалкал отец Федор. Захотелось ему
богатства. Понесло его по России, за гарнитуром генеральши Поповой, в котором, надо
признаться, ни черта нет." (c)
***
Хотя... если "Старшина учит петь и прясать, а сяржант на гармошке играть", то стоит подумать :)))))


11238   2014-01-13 22:32:42



Алекс

А когда в чужой город приезжаешь, не ночуете?
Снять жилье надо. Архив с 9.00. Сейчас вроде до 17.00, а в 80-е до 21.00 был.
Возвращаешься только ночевать, потому и за ночь.
А в Москве кто просматривал архивы областной, например, отчеты спорткомитетов, обществ (спортивных). Еще в советское время один товарищ в Сумах нашел таблицы зон КФК Украины за 1948 и 49 г.г. Правда без результатов. А в Киеве их не было.
А Виннице находили 20-е. То ли спартакиаду, то ли еще какой-то турнир. А недавно нашли тренерский журнал одной из команд на луганщине.
Вышкой не увлекаюсь, поэтому издания не приобретаю Яковлева. Товарищ заказывает...
Но некоторые ребята, кто горой за Яковлева стоял, теперь на него в обиде. Мне по случаю, сообщили.
Говорят, на майдане - поять, кормют и водять гулять. Старшина учит петь и прясать, а сяржант на гармошке играть. Как пел Бен- Беницианов когда-то.
Бомжей там уйма. Есть где переночивать...


11237   2014-01-13 22:32:42



Ник

Алекс 11210
"Яковлеву толпа все отпечатала и подготовила, а он всех ребят кинул. И этот выпуск последний будет лично реализовывать."
===========================================
Хм. Дежурный имидж г-на Яковлева был всё что угодно, кроме кидалова.

Ох, неужто наконец? Ну не верю. Чувак к успеху шёл. Хотя... 36-41 годы кого угодно заломают.


11236   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

MikeK99 11234
Ничего! Подождём немного - и в путь!


11235   2014-01-13 22:32:42



MikeK99

Андрей Б. 11233

Сейчас не смогу. Только, если с плакатом по типу к/ф "Гараж" - "Я вам всё покажу!" Хотя... резонно на это получить соответствующий ответ: "А что, именно, Вы нам покажете?!" :)))


11234   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

MikeK99 11231
Ну, так как, в Киев в архив поедем? Ночь "на Майдане" скоротаем! :)))


11233   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

MikeK99 11231

:))))

Тогда я буду "тёмным"... "О, Завулон, приди ко мне, образумь!"


11232   2014-01-13 22:32:42



MikeK99

Андрей Б. 11229

Да нет же. Я про "светлых" и "темных" силах говорю :))))))))))


11231   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

MikeK99 11228
Заменить в твоей фразе "статистиков" на "грабителей" ("разбойников" или что-то подобное) - и всё встаёт на свои места. :)))))


11230   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

MikeK99 11228
Коллега! За право поработать у себя дома ночью я ещё платить должен??? Под словом "поработать" я имел ввиду именно "работу" статистика. Точно, блин, "лыжи" у меня "не едут"...


11229   2014-01-13 22:32:42



MikeK99

Андрей Б. 11227

Сам же знаешь. Время работы настоящих статистиков - это ночь!!! Ну... а днем они спят :)))))


11228   2014-01-13 22:32:42



Андрей Б.

Алекс 11226

Я, может, не так понял, но когда говорят, что кто-то "за ночь столько-то денег отдал", то имеется ввиду именно одно - ночь он провёл не один, а кое с кем...

Или архив в Киеве ночью работает???


11227   2014-01-13 22:32:42



Алекс

А пересылка из Украины в другие страны реальная?
А Майлан в Киеве?
Когда весь Восток Украины российский...
Сталин экономический район отдал, а Хрущев Крым в придачу. Это реально?
Союз развалили... Почему же опять российские земли не вернули?
Иван Калита Ельцына и иже с ним не пожаловал бы...

Вот и поинтересуйтесь у Конончука, сколько денег он везет в Киев?
Знаю, что Иващенко 10 лет назад за ночь отдавал 300 гривен. Сейчас это 1200 рублей... Ну а в таньге "воотще"...
В Украине и газ с воздухом идет - счетчики мотают вовсю. Кругом взятки. А вы о фото... Каждый хочет наживиться...
Кроме футбола, надо знать и как живут в регионах...
Игорь Морозов правду говорит. Кого финансируют - тот выпускает ерунду (как в Полтаве вышли три издания одного типа), в Киеве 4 выпуска, но 3-4 уже хуже. А 100 лет Харьковскому футболу - только фото. Статистики никакой. Энциклопедию футбола Украины "делают" до сих пор. Ее Бояренко сделал на свои деньги и очень даже неплохо, хотя говорил, что "всем миром" было много лучше. Это касательно Украины.
По Средней Азии выпускалось несколько книг, но поверхностные... Статистики мало...
Были начинания у Самары... Но серьёзных изданий не получалось, как-то.
Ростов как-то не объдинит усилия. Краснодар, Ставрополь... А ведь статистики там неплохие...
Ни финансистам, ни депутатам футбол не нужен.
И это касается всех стран, входящих раньше в СССР.
А мы тут скубемся, кто прав, кто не прав...


11226   2014-01-13 22:32:42



1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56
57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81
82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106
107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131
132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156
157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181
182 183 184 185 186 187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201 202 203 204 205 206
207 208 209 210 211 212 213 214 215 216 217 218 219 220 221 222 223 224 225 226 227 228 229 230 231
232 233 234 235 236 237 238 239 240 241 242 243 244 245 246 247 248 249 250 251 252 253 254 255 256
257 258 259 260 261 262 263 264 265 266 267 268 269 270 271 272 273 274 275 276 277 278 279 280 281
282 283 284 285 286 287 288 289 290 291 292 293 294 295 296 297 298 299 300 301 302 303 304 305 306
307 308 309 310 311 312 313 314 315 316 317 318 319 320 321 322 323 324 325 326 327 328 329 330 331
332 333 334 335 336 337 338 339 340 341 342 343 344 345 346 347 348 349 350 351 352 353 354 355 356
357 358 359 360 361 362 363 364 365 366 367 368 369 370 371 372 373 374 375 376 377 378 379 380


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

При поддержке сайта ФК "Динамо" (Москва)